«Мои университеты (воспоминания об учителях)»

Электронная версия одноименной статьи

В четыре с половиной года моя бабушка – П.П.Нарышкина  — научила меня читать. С тех пор чтение — одно из моих  любимых занятий.

До войны бабушка работала в  Сестрорецке. Как заслуженному педагогу ей дали в учительском доме лучшую комнату, но она отдала ее учительнице, у которой только что родился ребенок, а сама переехала в ее комнату, где зимой замерзала вода. Когда ей говорили: «Что же вы сделали, Пелагея Петровна?» Она отвечала: «А вы представьте, как здесь было бы грудному ребенку». Такая у меня была бабушка, обладавшая сильным духом и  благородной душой.

Ее очень уважали в этом маленьком городке. Позади испытания войны, потери, а старая учительница в белой панамочке помнила все шалости и успехи своих питомцев. Держа ее за руку и слушая, как она разговаривает с людьми, я очень гордилась ею и хотела быть учительницей, как она.

Учительница  – это когда ты учишь чему-нибудь хорошему. И любишь тех, кого учишь.  Бабушка — мой самый первый учитель.  Уважать людей и труд – вот заповеди, которые она мне завещала.

Окончив школу, я поступила в Ленинградский университет на исторический  факультет  по специальности «История искусства».  Он стал для меня чем-то священным. С глубокой благодарностью вспоминаю наших университетских профессоров.

На первом курсе историю Древнего Рима читал профессор Николай Николаевич Залесский. Начинал лекции изречениями римских  императоров и полководцев: «Лучше быть первым в деревне, чем вторым в городе», «Жребий брошен», «Пришел, увидел, победил» и т.д.

На экзамене, обращаясь к нам, студентам, профессор Н.Н.Залесский повторял знаменитую фразу академика В.В.Струве, которая памятна всем выпускникам истфака: «Голубчик, Вы же все знаете. Вспомните, пожалуйста, между кем и кем были Греко-Персидские войны».

Художественно, можно сказать, артистично читал лекции по русской истории профессор Семен Бенционович Окунь. Когда речь заходила о дворцовом заговоре и смерти «Русского Гамлета» — императора Павла, он подбегал к окну лекционного зала, как будто к окну Михайловского замка, где император был задушен. Затем вскакивал на стул и застывал, как некогда на окне застыл за шторой император, услышав шаги приближавшихся заговорщиков.

Он высоко ценил мемуарную литературу как исторический источник. Приобщал к ней студентов. Бывало, принесет  какую-нибудь старинную, сильно обтрепанную книгу. Будто невзначай положит перед  кем-нибудь из студентов: «Редчайшее издание. Знаете, там есть, не помню, на какой странице, любопытнейшее место: фрейлина описывает приемы в царском дворце. К следующему занятию не откажите в любезности, найдите, пожалуйста».

Он учил своих учеников яркости суждений и смелости концепций. «Историк –  не архивариус фактов и не их раб», — таков был научный принцип профессора Семена Бенционовича Окуня.

Его любили на факультете и за глаза называли «Сенечка».
Профессор Александр Львович Шапиро в курсе русской историографии – истории исторической науки — рассказывал об историках, составивших славу отечественной науки, таких как  С.М.Соловьев, В.О.Ключевский, Н.И.Костомаров и др.

Все выдающиеся ученые были, как оказывалось, неординарными личностями, хотя и с причудами. Один любил кошек, которых в его доме бегало более 20. Другой был слабого здоровья, и в его кабинете пахло не только пылью веков, но и сердечными микстурами  –  оставался в памяти образ «кабинетного ученого».  Из-за таких милых человеческих слабостей эти ученые  представали перед нами живыми обычными  людьми, но в мы понимали, что талантом и преданностью своему делу они уникальны.
А.Л.Шапиро начинал лекцию с характеристики концепций историков прошлого, и студенты записывали одну  концепцию, другую, третью. Затем он начинал вдруг «сталкивать» эти концепции, ставя их под перекрестный огонь критиков той эпохи. Он обращался к аудитории с вопросом, как мог бы тот или иной ученый, исходя из существа своей теории, отстоять ее. Студенты торопились высказаться, искали аргументы. Тут выяснялось, что многие аргументы вытекали из личности ученого, из его нравственных принципов, и даже из манеры себя вести и говорить! В результате студенты становились участниками исследовательского процесса.

А.Л.Шапиро был учеником и последователем академика Е.В.Тарле, «великого Тарле», как он говорил, и стремился раскрыть перед студентами наследие этого выдающегося ученого. Таким образом, я хотя и опосредованно, но все-таки тоже могу причислить себя к многочисленным ученикам этого мэтра.

Классикой исторической науки является труд Евгения Викторовича Тарле об Отечественной войне 1812 года. А.Л.Шапиро обращал наше внимание на то, что Е.В.Тарле сравнивал Наполеона с персонажем пушкинской сказки – с царем Дадоном. В вводной главе  к своему исследованию «Бородино» Е.В.Тарле писал: «В “звезду” так долго непобедимого императора верила не только его “старая гвардия”, завоевавшая под его началом впервые Италию и Египет, а потом сокрушившая почти всю Европу, но и широкие слои европейского общества, со страхом следившие за счастливым насильником, за этим сказочным “царем Дадоном”,  который
… двадцать целых лет
Не снимал с себя оружия,
Не слезал с коня ретивого.
Всюду пролетал с победою,
Мир крещенный потопил в крови,
Не щадил и некрещеного.
Пушкин под Дадоном понимал тут именно Наполеона».

Оригинальность исследовательского подхода Е.В.Тарле состояла в том, что он с одной стороны показывал Наполеона глазами А.С.Пушкина — выдающегося историка России той поры, с другой — французского офицера: «Наполеону пришлось выслушать от главного интенданта своей армии смелые слова: “Из-за чего ведется эта тяжелая и далекая война? Не только ваши войска, государь, но мы сами тоже не понимаем, ни целей, ни необходимости этой войны. Эта война не понятна французам, не популярна во Франции, не народна”», — так заключил граф Дарю».
До сих пор нет ни одного исследования, посвященного  1812 году, где  не цитировались бы работы академика Е.В.Тарле.

Отдельным томом было опубликовано  его литературное наследие, в которое вошли воспоминания его коллег и учеников, в том числе воспоминания А.Л.Шапиро. В них я многое нахожу из того, о чем  рассказывал Александр Львович на лекциях, характеризуя разностороннюю личность Тарле.

Александр Львович вспоминал, что Е.В.Тарле, обращаясь к деятельности своих коллег, всегда высвечивал ее самую выгодную,  яркую сторону. Но иногда над  явными ошибками  мог слегка подтрунить. Так, например, когда одна профессор высказала точку зрения «не вполне логичную», как считал Е.В.Тарле, он не стал ее критиковать, но рассказал шутливый анекдот о женской логике. Сводился он к следующему. Однажды дама, придя в игорный дом Монте-Карло, поставила крупную сумму на число 27 и выиграла. Вторично поставила на 27 и снова выиграла. Затем поставила весь выигрыш на 27 и снова выиграла.

Ее обступили с просьбой открыть секрет. Она отвечала, что у нее секрета нет, просто она  суеверный человек: в Ницце получила ключ от седьмого номера. В карете оказалась под номером семь. Когда вошла в гостиницу в Монте-Карло, ей снова вручили ключ от седьмого номера. «Я быстро помножила 7 на 3, получила 27 и потому играла на это число».
Выражение «Помножила 7 на 3 и получила 27» стало крылатой фразой на историческом факультете. Очевидно, что принцип «помножить 7 на 3 (и получить 27!)» – не принцип научных исследований. Но и он порой встречается в нашей научной гуманитарной действительности.

В том же томе «Из литературного наследия Е.В.Тарле» опубликована стенограмма  его выступления перед актерами Камерного театра в связи с постановкой пьесы «Адмирал Нахимов».

Сегодня, когда к историческим персонажам и событиям обращаются средства массовой информации, когда все чаще появляются интерактивные историко-культурные передачи, допускающие множество неточностей, Евгения Викторовича Тарле можно считать и в этой области применения исторической науки талантливым первопроходцем.

Начну с центрального лица – с Павла Степановича Нахимова, — обращался он к актерам. «Это был трагический герой в полном смысле этого слова. Трагизм его положения заключался в следующем. Он с первых дней осады, с первой бомбардировки Севастополя понял, что спасти город нельзя.

Из того, что он понимал, что Севастополь погибнет, он сделал для себя два вывода: во-первых, он не уйдет отсюда, он, П.С.Нахимов, погибнет вместе с Севастополем… И, во-вторых, нельзя этого показывать. Ведь он был душой, царем и богом Севастополя.
Он никого не боялся, ни в ком не нуждался, но что он мог – это вселять бодрость в своих «нахимовских львов», в эти 16 тысяч матросов, которые почти все там полегли».
Очень важно, — считал Тарле, — что бы актеры сумели воплотить на сцене еще одно обстоятельство, без которого образ Нахимова был бы неполным – глубокое доверие, преданность и любовь к нему матросов.

Тарле приводил рассказ очевидца, который приехал из Петербурга, и Нахимов показывал ему крепость:  «И вот идут они палящим полднем по крепости и разговаривают. В отдалении группа матросов, укрывшихся от припека в тени сарая. Только завидели они Нахимова, все бросились бежать по отчаянному крымскому солнцепеку, и становятся с радостными лицами во фронт “Здравья желаем, Павел Степанович!”

Нахимов отвечает: “Ступайте, продолжайте завтракать”. Эти люди просто так прибежали, чтобы посмотреть лишний раз на Нахимова, как влюбленный, который хочет лишний раз увидеть любимую женщину. Они только сказали “Здравья желаем” — и побежали обратно. Об этом никогда не мог забыть тот человек, с которым тогда шел Нахимов».

Здесь каждое слово Е.В.Тарле — глубокого знатока событий Крымской войны — помогало поставить спектакль с трагическими героями и героическими событиями без «развлекаловки» и без пошлости, которых всегда опасался Е.В.Тарле в исторических сюжетах.

Для гуманитарных наук нравственная компонента особенно принципиальна. О значимости этических критериев убежденно и страстно в годы Второй мировой войны писал Стефан Цвейг: «Гуманистический идеал, основанный на широте взгляда и просветленности сердца, обречен оставаться достоянием аристократов духа, передающих это наследство от сердца к сердцу, от поколения к поколению».
Всегда будут нужны люди, — считал С.Цвейг, — которые «среди раздоров напоминают о том, что объединяет народы, которые возрождают в сердцах человеческих мечту о торжестве человечности.

Лишь возвышаясь до общечеловеческого, человек может превзойти самого себя. Только ставя цели выше личных, и, быть может, невыполнимые, люди и народы познают свое истинное, святое назначение».

В выступлении Е.В.Тарле перед актерами еще раз проявились не только его блестящая эрудиция и литературный дар, но и высокая нравственная нота, присущая  всем выдающимся ученым в независимости от времени и пространства.

Имея предметом изучения исторические процессы,  Е.В.Тарле всегда прибегал к широкому культурному фону. Известный филолог профессор В.А.Мануйлов, изучая литературное наследие, всегда обращался к широкому историческому фону.

Е.В.Тарле в исторической науке и В.А.Мануйлов в литературоведении остались для меня недосягаемыми светилами, ярко освещавшими все гуманитарное научное поле.
Когда я готовила к защите диссертацию о  становлении в России науки об изобразительном искусстве, где большую роль сыграли русские писатели и поэты Пушкин, Батюшков, Бестужев-Марлинский и другие, Виктор Андроникович Мануйлов заинтересовался этой проблематикой. Он предложил после издания моей книги по материалам диссертации написать с ним книгу о писателях и искусствоведах Серебряного века. Возможно, это были лишь прожекты, но они сильно согревали мою душу.

Несмотря на строго-логический исследовательский анализ, которым славился В.А.Мануйлов, человек он был романтический.  За ним по пятам ходило множество учеников и учениц, которые, также как я вдохновлялись от его, брызжущей талантом души. Он был  одним из «великих чудаков». Пригласив на консультацию к себе домой студента или аспиранта, обязательно кормил его супом собственного изготовления. Мне тоже посчастливилось попробовать супа, приготовленного самим мэтром. Тогда мне казалось странным: причем тут суп? Но теперь, когда ко мне приходят мои ученики, я ловлю себя на том, что угощаю их тем, что мне кажется «полезным для серых клеточек» — диетическими салатами и, увы, – теми же вегетарианскими супиками!

Книга моя вышла лишь 16 лет спустя после ее написания и называлась «Художественная критика пушкинской поры». Это была моя первая книга, и редактора сильно над ней «потрудились»: когда рукопись в 250 страниц была уже принята, предложили сделать другое, более солидное издание на 300 страниц текста с развернутыми примечаниями и именным указателем. Когда и этот вариант был мною выполнен, то сочли, что целесообразнее сделать издание размером в 200 машинописных страниц с сокращенным научно-справочным аппаратом. И, наконец, когда и этот вариант книги был готов, предложили мне сделать 150 страниц без именного указателя, поскольку он видится им «лишним» (!). Речь шла не о редакторской правке, а о создании совершенно разных книг с разными исследовательскими задачами и структурами. Трудно, конечно, было рассчитывать, что автор после всех этих переделок мог остаться в живых.

К счастью, в дальнейшем мне везло с редакторами, которые проявляли бережное отношение не только к слову автора, но и к его замыслу. Какая эта все-таки великая сила — настоящий профессионал, да еще влюбленный в свое дело! Что работать с редактором большая творческая радость, я поняла, когда выпустила уже несколько книг и более сотни статей. Работая с настоящими мастерами редактуры, я многому научилась у них и сохранила сердечную благодарность за их кропотливый труд и тонкое проникновение в то, что «кровью сердца» создается автором  в течение многих лет.

Учителями своими считаю и своих родителей. С отцом, Андреем Валентиновичем Помарнацким, ученым секретарем и главным хранителем Отдела Истории Русской Культуры в Эрмитаже, отношений семейных у нас не получилось. На одной из своих фотографий он напишет: «Наташе от неудавшегося отца».
Он всегда был против моих «высоких парений», не хотел, например, чтобы я поступала в университет. Когда я все же поступила, помогал мне в подготовке рефератов, каждый раз добавляя: «Приходи, помогу. Но бить мордой о стол буду!»

«Бил» он всегда и притом жестоко. Я была еще студентка, а он «бил, бил, бил». Держал в своей комнате часа три и «бил». Не понимаю, почему он предпочитал такой метод обучения, мне было ясно одно – я таким методом никогда и ни при каких обстоятельствах не воспользуюсь. Но школу профессиональную я  получила у него хорошую.

Он требовал: сначала 1) четкий продуманный план, затем 2) историческую панораму изучаемого периода, и, наконец, 3) широкий культурный фон. Только после этого можно приступать собственно к исследованию.

Мама моя в отличие от отца была мне всегда верным другом во всех моих  творческих и научных стремлениях. Она же была и моим профессиональным наставником. Именно она, окончившая исторический факультет ЛГУ, еще до войны работавшая в Военно-историческом архиве, а затем заведовавшая отделом архива (ныне ЦГАЛИ), привила мне любовь к архивному документу и исследовательские навыки встраивать его в общую систему изучаемой проблемы.

Детская писательница, которая вела Литературное объединение начинавших писателей, — моя мама — потратила много души и сил, чтобы научить меня владеть пером. Мне, совсем еще девчонке, школьнице, давала свои рукописи «на редактирование», и я, с увлечением читая машинописные листы ее будущей книги, «редактировала» их. Стыдно вспомнить, но это так. Это привело к тому, что писательство стало страстью моей жизни. Писать, писать, писать! Что может быть более сложного и более увлекательного.

Мама, в отличие от отца, проявляла много терпения, обучая меня литературным азам: 1) Начинать и заканчивать так, чтобы не было видно тематических сцеплений. 2) «Драгоценности, сбитые в кучу не впечатляют». 3) И главное – соразмерность всего произведения с его отдельными составными частями.

Сами принципы  мне были понятны, но чтобы их выполнить приходилось по многу раз переделывать написанное.

Часто мама напоминала мне слова Пушкина, обращенные к П.Вяземскому: «Пиши проще, ты достаточно умен, чтобы писать просто».  Она выступала против всяческих словесных вычурностей, «красивостей», которые любят молодые авторы, и снова приводила Пушкина:
В синем небе звезды блещут,
В синем море волны хлещут;
Туча по небу идет,
Бочка по морю плывет.

Действительно, как просто и какая яркая запоминающаяся картинка встает перед глазами. Писать надо без всяких претензий, — убеждала мама, — а выразительность будет достигаться выбранной тобой темой — историческими событиями, образами замечательных людей, трогающими сердце художественными шедеврами.
Это было близко к тому, что сказал мне однажды профессор М.К.Каргер: «У нас с Вами такой предмет, который из железа слезу вышибит».

Лауреат Государственной премии, директор Института археологии АНСССР Михаил Константинович Каргер заведовал кафедрой истории искусств и вел курс «Истории древнерусского искусства».  Архитектурный памятник Древней Руси, – любил повторять М.К.Каргер, — как лицо любимой женщины, измененное с годами. Мы с вами должны сквозь искажения времени уметь видеть прекрасный облик и вернуть его.

Когда я прочитала свой первый аспирантский доклад на кафедре, он сказал: «Редкая выдержка и талант. Но помните: талант — тяжелая ноша. Мстит, если не служить ему верно, ежечасно. Не размотайте его на пустяки, женщины это умеют. Да и мужчины тоже. Алкоголики, наркоманы – многие от нереализованного, загубленного таланта».

Его напутствие я не забывала. Особенно трудно было в молодости. Как-то меня пригласили на свадьбу, и мне хотелось сделать «настоящую» прическу. Когда подошла к парикмахерской, вспомнила, что завтра сдавать статью в сборник, а она не закончена. Выбор между модной прической и творческим трудом казался непомерно тяжелым. То делала несколько шагов к парикмахерской, то пятилась к своему дому, где лежала незаконченная статья. Статью все-таки дописала, как говорили древние: самая большая победа — победа над собой.

Свою профессиональную молодость я провела среди эрмитажных стен, имея возможность учиться у таких выдающихся специалистов, абсолютных бессребреников, бесконечно влюбленных в музейные шедевры, как А.В.Банк, А.И.Вощинина, И.С.Немилова и многих-многих других.

После того, как я проработала в научно-просветительном отделе Эрмитаже несколько лет, экскурсанты стали спрашивать у меня: «Видела ли я Петра I», принимая меня за  сохранившуюся современницу первого российского императора.

Я  — счастливый человек. У меня были прекрасные учителя. Я выросла  в среде и в семье, где смыслом жизни всегда оставались культура и искусство. И мне хочется вспомнить тех замечательных людей, которые были друзьями нашего дома и одновременно моими учителями.

К нам в крошечную комнату на седьмом этаже приходила Вера Васильевна Романова, вдова профессора К.К.Романова, занимавшегося древнерусским зодчеством. В годы войны она отдавала свою кровь и причитавшийся паек приносила мне, чтобы я не умерла с голоду. После войны работала в Библиотеке Академии Наук в отделе  иностранной литературы, приносила мне оттуда почитать книги по искусству. Иногда, приходя к нам, открывала первую попавшуюся книгу и начитала читать вслух. Любила Бунина, Чехова. Играла Бетховена.

Это не имеет прямого отношения к научному исследованию, но домашние концерты, семейные чтения являются драгоценными составляющими образа жизни историка культуры, которые поддерживала в нашем доме мама. С каждым годом  я все  более осознаю значение этого фундамента, заложенного в моей юности, и делаюсь все более благодарной маме за это великое духовное наследство, которое нельзя приобрести одним разом и нельзя купить ни за какие деньги.
Мне запомнились слова жены  Святослава Рихтера о том, что в их доме всегда было много людей, но выдающийся музыкант не признавал пустых разговоров, этих «бессмысленных ля-ля-ля». У нас дома их тоже никогда не было.

Однажды к нам пришла знаменитая балерина Татьяна Вечеслова. Прощаясь, она сказала: «Спасибо вам. Вы – настоящая петербургская интеллигенция. Чтобы с ней не делали, как бы не испытывали, она остается аристократией духа».

Нашим давним другом и моим добрым учителем был хранитель фондов живописи в Русском музее Георгий Викторович Смирнов. Приходила скульптор Татьяна Гагарина.  «Забегал на огонек» сын известного в 1920-е годы художника и сам художник А.А.Вахрамеев и многие другие.

Все эти люди, бескорыстные, увлеченные своим делом, жили и дышали тем же, чем дышали мы. Прекрасные своей светлой душой, они словно вопреки жизненным бурям и смертоносным ветрам обладали талисманом непреходящей молодости.

Приезжала из Москвы искусствовед Наталия Ивановна Соколова. В годы Великой Отечественной войны она осталась в Москве, выступала по радио, ездила в госпитали и в воинские части.

Когда война стала приближаться к концу, Комитет по делам искусств начал направлять на фронты искусствоведов, чтобы выяснить судьбу музеев и сокровищ искусства. Наталия Ивановна  в чине майора отправилась в Германию, в Дрезден, где еще шли бои.

По стенам подземных штолен, где были обнаружены шедевры Дрезденской галереи, сочилась вода, некоторые из всемирно известных живописных полотен были покрыты каплями влаги, как будто они плакали. Когда увидели «Сикстинскую мадонну» Рафаэля, в глубине туннеля раздался крик: «Сюда! Смотрите! Это она!» Один из бойцов промолвил восхищенно: «Богиня!». Сняли пилотки… Кто-то из солдат попросил: «Товарищ майор! Разрешите подменить часовых». Часовым, стоявшим у входа в штольни, тоже хотелось взглянуть на «богиню».

Обнаружив в каменоломнях автопортрет художника Рембрандта с бокалом вина в руках, солдаты спросили Н.И.Соколову: «Товарищ майор, а за что пьет Рембрандт?» Она ответила: «Рембрандт поднимает бокал за вас, советских солдат, уничтоживших фашистскую гадину».

Мне была очень близка ее просветительская деятельность.

Окончив университет, я поехала с лекциями по всему Советскому Союзу. Ездила в поездах и «газиках» по расхлябанным нашим дорогам, летала на самолетах и вертолетах. Входила в залы, в которых до меня выступали Е.Евтушенко и А.Вознесенский.

На Ан-2 летела в Ямало-Ненецкий округ, в город Салехард. Лежа на полу вертолета, видела в щели ржавые пятна тундры с карликовыми березками. Лекции читала об Эрмитаже и музеях Ленинграда. Тогда-то родилась у меня мысль написать книгу о музеях города на Неве. Ездила к оленеводам. Слушали меня внимательно, покачивая головами. После моего рассказа, как и полагается гостеприимным хозяевам, стали угощать своим фирменным блюдом – сырой замороженной рыбой, от жира переливавшейся всеми цветами радуги. К ней подали большую миску с горячей оленьей кровью. До сих пор помню эту трапезу как посвящение в дружбу и взаимопонимание.

Была в Донбассе, в Донецке, Горловке, Макеевке. Лето, жара, пыль с терриконов. Когда окончила цикл лекций, шахтеры пригласили меня в шахту. Надела шахтерскую одежду с лампочкой на лбу. Вместе со всеми спустилась в люльке на глубину. Дошла до забоя. Когда мы подходили к штрекам, мой сопровождающий кричал: «Ребята! Наша лектор пришла!» Мое приветствие гулко разносилось по штреку.

В Воронежскую область привезла выставку картин молодых московских художников. Теперь это все известные мастера Игорь Попов, Гурий Захаров, Дмитрий Жилинский, разные по творческим принципам художники, но общее есть — само время нашей молодости, которая пришлась на «оттепель». Все торопились высказаться: «Вы скажите, когда будете давать комментарии, что здесь у художника задача была такая… а здесь не получилось. Вы не бойтесь, – напутствовали меня художники, – теперь можно говорить».

В селе Лосево Воронежской области жила четыре месяца. У меня не было там бригады. Я была одна на всем культурном фронте. Каждый день водила школьные экскурсии по выставке «Молодые художники Москвы». Два раза в неделю по местному радио делала передачи «Беседы о русской культуре». В сельской библиотеке  устраивала литературно-музыкальные вечера. Читала лекции в колхозном клубе, где меня называли «лектор из Арбитража» (имелось в виду «из Эрмитажа»).

В избу, где я жила с двумя женщинами из этого колхоза, входили без стука. Ко мне приходили и меня звали на срочную помощь, если телёнка на ферме придавило, если в клубе самодеятельного артиста не хватало.

Но и на все мои «культурные мероприятия» откликались. Это было наше общее дело, хотя и очень нелегкое. Я стучалась в двери незнакомых домов и приглашала на открываемые мною выставки. Сначала ответ был из всех дверей одинаков – «Чего?! Какие такие выставки? Времени нет по выставкам ходить». Со временем ответ трансформировался: «Ну, если уж так надо, придем в клуб, посмотрим картины».

Потом, вникнув в мои искусствоведческие заботы, успокаивали, как разумели:
– Не бойтесь, картины никто не украдет. Ну, разве что ради рамы. Так ведь Вас тут уж все знают, не-е, никто Вас не подведет…

В журнале «Огонек» за 1965 год появилась статья про село Лосево Воронежской области: люди стали тянуться к культуре; создают самодеятельные творческие кружки, и «в этом заслуга серьезной девушки Наташи из Эрмитажа». Я гордилась этим, но отцу не нравились мои поездки. Год со мной не разговаривал: специалист должен ходить по библиотекам и архивам.

Бабушки моей уже не было в живых, но я была уверена, что ей  моя работа понравилась бы. И это было для меня главным.

В поездках приобреталось то, что нельзя получить ни в библиотеках, ни в архивах. Я жила на одном дыхании с людьми самых разных уголков нашей огромной страны.

Вспоминая своих давних друзей на разных широтах нашей страны, я спрашиваю себя сегодня: кто же из нас был учителем? А может быть так, как гласит древняя мудрость: «Счастлив тот, кто принимает. Вдвойне счастлив тот, кто дает».

Но по-настоящему счастлив лишь тот, кто умеет «принимать»: впитывать великую духовную культуру и «отдавать»: щедро делиться своими знаниями.