Моя Мама

О своей маме могу сказать народной притчей: маленькая девочка потерялась и горько плакала. «Мы найдём твою маму, — утешали её, — только скажи, какая она». «Самая хорошая на свете», — ответила девочка.

Мария Владимировна в день её столетия со своей дочкой

Мария Владимировна в день её столетия со своей дочкой

Мама родилась 2 января 1916 года, прожила несколько исторических эпох, её не обошли стороной ни великие испытания, ни великие победы.
Её мама, — Мария Петровна Прокудина-Горская, урождённая Пушкова, — окончила Хирургические курсы при Общине Святой Евгении и отправилась сестрой милосердия в Маньчжурию на фронт Русско-японской войны 1904-1905 гг.
Отец — Владимир Михайлович Прокудин-Горский, — когда пошёл на фронт Первой мировой войны, отдал свой дом в усадьбе «Отрадное» в Орле под лазарет для раненых. О его храбрости ходили легенды, он был стремительным в бою, сдержанным в общении и нежным к «двум своим Машенькам» – жене и дочке.
Прокудины-Горские вели свой род с 1380 года, состояли в дружбе с Дмитрием Донским, в родстве с Рюриковичами. Мужчины всех поколений этого рода на протяжении столетий всегда «были на коне»: служили в конных войсках кавалергардами, кавалеристами, кирасирами, почитая за честь отдать жизнь за своё Отечество.
Не военным в этом старинном дворянском роде был только один человек – старший брат маминого отца – Сергей Михайлович Прокудин-Горский, учёный-изобретатель. В самом начале ХХ века он изобрёл цветную фотографию. Его имя пользуется сейчас мировой известностью.

Машенька-Прокудина-Горская.-Фотографировал-С.М.Прокудин-Горский

Машенька-Прокудина-Горская. Фотографировал С.М.Прокудин-Горский

Сфотографировал он и свою маленькую племянницу Машеньку, которая была «отчаянной головой»: не боялась кормить с ладошки лошадей и даже «сидеть в седле», если её держал папа.
«Мой дядя Селёжа», — так называла Сергея Михайловича моя мама. Она, самая маленькая в большой и дружной семье Прокудиных-Горских, многое помнит из жизни в «Отрадном», потому, что там у неё были папа и мама – поле её счастья и любви, какое только может исходить от любящих родителей.
Ей нравилось смотреть, как «дядя Селёжа» вынимал из ящичков «стёклышки» (негативы. – Н.Н.) и делал из них цветные «картинки на стене».
— «Ты здесь был?» — спрашивала она папу.
– «Нет, здесь не был».
– «А дядя Селёжа был?»
— «Ты же видишь картинку, значит, был».
У Машеньки сложилось твёрдое убеждение: надо быть «во всех картинках», её огорчало, что папа был «не во всех».
Утешал общий глас семьи: «Сколько ездил Сергей, не ездил никто в мире». Действительно, он объездил и обошёл всю Россию, сделал несколько тысяч фотографий, создал её обширную историко-видовую панораму.
Ещё одной их общей игрой с Сергеем Михайловичем был «синематограф». Свою первую «фильму» Сергей Михайлович показал в Императорском Русском Техническом Обществе в 1911 году, его не удовлетворило тогда качество, и он продолжал работать.
С Машенькой он продолжал разрабатывать тему кинематографа, она это воспринимала как увлекательную игру: они залезали вместе под стол и оттуда наводили на стену проекции. Машенька подавала ему разные предметы; поднимала над столом ручку, как он просил. Но главное и любимое для неё было подражать голосам зверей: мяукать, подвывать, пищать и даже визжать. Их «кино» не было «немым».
Это радость творчества навсегда запала в детскую душу моей мамы. И в моём детстве, военном, суровом, голодном, — мы вернулись из эвакуации в Ленинград в марте 1944 года, — мама пыталась создать мне ту же творческую атмосферу. Старалась передать мне то, что потом, может быть упущено с возрастом или с обстоятельствами. Прививала смелость творчества, которое рождалось во время игры с ней под колченогим кухонным столом, опиравшимся на ящик.
В той детской фотографии, которую сделал Сергей Михайлович в «Отрадном», у Машеньки на лице схвачено не прикрытое удивление, недоумение, почти испуг: «Вот, какой он, этот огромный и сложный мир, в котором я оказалась!»
В детских фотографиях Сергей Михайлович умел «схватить» характер, «предсказать» судьбу и даже передать дух эпохи. Совсем маленькая, не заретушированная «деталь»: дырочка на детском сандалике. В материальном отношении жизнь в «Отрадном» к тому времени становилась другой.

дом в "Отрадном"

дом в «Отрадном»

А потом стали приходить чужие люди, чтобы их дом «экспро – при-иро-вать»…
Мария Петровна вместе с малолетней дочкой была вынуждена срочно покинуть «Отрадное». Она поехала в Новороссийск, где стала работать сестрой милосердия в лазарете, в котором лежали и «красные» и «белые». Мама до сих пор помнит белёные стены лазарета и больничный двор, куда ей иногда разрешалось выходить погулять. История «дворянского гнезда» оборвалась, ребёнка окунули в самое пекло Гражданской войны.
Конец получился трагическим. В лазарет с шашками наголо ворвалась одна из банд, во множестве бесчинствовавших в 1920-е годы: «Рубать тифозных!». Мария Петровна встала в дверях: «Туда нельзя. Там раненые!». Сверкнула шашка, и Машенькиной мамочки, ласковой, худенькой, в белой косыночке с красным крестиком, — не стало…
Дом в «Отрадном» оказался сожжённым…
Пропал без вести Владимир Михайлович…
Маленькую Машеньку спасла от сиротства в эпоху Гражданской войны сестра её мамы — Пелагея Петровна Пушкова, в замужестве Нарышкина, учительница. Она удочерила Машеньку, дала ей свою фамилию и всю свою жизнь…
В 1939 году мама закончила исторический факультет Ленинградского университета. Студенткой водила экскурсии в Гатчинском дворце-музее, где познакомилась со своим будущим мужем, моим отцом – Андреем Валентиновичем Помарнацким, который был старше её на 13 лет.
Он блистал эрудицией и влюблённостью в старину, его мама до 1917 года была фрейлиной вдовствующей императрицы в Гатчинском дворце и хранила множество легенд и тайн царского дома. Это зачаровывало. Но пугала его властность, резкость, неумение считаться с чем-либо и с кем–либо, кроме самого себя. Он даже как будто щеголял «неудобоваримостью» своего характера как проявлением некоей «особости».
Мои родители разошлись, когда я была ещё маленькой. Они оказались не просто разными людьми, но абсолютно чужими. Понятие своей «избранности», высокомерие и даже грубость ко всем «неизбранным», что считал для себя нормой мой отец, было глубоко чуждо традициям Прокудиных-Горских.
Но тогда они любили друг друга. 31 мая 1940 года родилась я.
Через год началась Великая Отечественная война.
Мама сразу же приняла участие в спасении художественных сокровищ Гатчинского дворца. Ездила из Ленинграда и, не разгибаясь, вместе с сотрудниками Гатчинского музея, обёртывала в бумагу и укладывала в коробки и коробочки тысячи царских «безделушек» — шедевров мирового декоративно-прикладного искусства: табакерки, пудреницы, веера, изделия из фарфора и т.д. Картины вынимали из рам и накатывали на вал; скульптуры одевали в мешки и зарывали в дворцовом парке.
Отец ушёл на фронт, а годовалая я, мама и бабушка – Пелагея Петровна Нарышкина — были эвакуированы. Через многие испытания прошла мама с годовалым ребёнком на руках и со своей старой мамой, у которой от голода распухли ноги.
В эвакуации мама работала в госпитале. Сердце разрывалось, когда она видела, каких искалеченных людей привозят, и какое терпение, мужество и самоотвержение они проявляют. Нога расплющена с сапогом и шинелью, а солдат говорит ей: «Не режь шинелку, сестрица, снимай так. Может она, ещё кому пригодится, повоюет в ней, а я потерплю».
В госпиталь я ходила вместе с мамой. Здоровалась с ранеными. Иногда раненый был весь забинтованный, в крови, я стояла возле и ждала, когда он мне ответит. «Иди, иди, дочка, он потом с тобой поздоровается», — говорили мне в палате.
Стоя между кроватями, я читала наизусть наше общее любимое:

Артиллеристы, зовёт Отчизна нас!
Из сотен тысяч батарей
За слёзы наших матерей
За нашу Родину – огонь! Огонь!

Растила меня мама одна: спасала от бомбёжек, прижимая к себе тельце двухлетнего ребёнка, висевшего у неё на руках как тряпка. Спасала в годы войны и в послевоенные неустроенные годы.
Ей хотелось, чтобы в моей жизни состоялись все мечты и возможности. А если для этого ей бы пришлось разрезать себя на мелкие кусочки, она и тогда бы также ласково, как всегда, смотрела бы на меня и подбадривающе улыбалась.
Мы вернулись в Ленинград сразу же после снятия блокады по вызову Архивного управления. В небе ещё висели аэростаты. Наша комнатка на 7 этаже в коммунальной квартире была совсем пустой, с выломанным окном и дверью, всё пошло «на обогрев» лютыми блокадными зимами, на стенах был иней.
Соседи сразу же притащили нам нашу сохранившуюся походную железную кровать-сороконожку, на которой когда-то спала мамина мама — Мария Петровна ещё в Русско-японскую войну, — а теперь у соседей на ней спал их вернувшийся с фронта Великой Отечественной войны их старший сын. Они же помогли нам установить посередине комнаты железную печурку.
На полу всегда кто-нибудь спал из маминых подруг, возвращавшихся в Ленинград. Жил у нас и мальчик Лодя (Володя), которого мы увидели на вокзале: дом, где он жил с бабушкой, разбомбили.
Мама уходила на работу рано утром, а возвращалась, когда было уже темно, и мы зажигали керосиновую лампу. Стала получать продуктовые карточки. Всё делили между собой поровну, а потом каждый отрезал кусочек мне.
Я же, ещё по военным временам бритая наголо, в ватных штанах, сшитых бабушкой, чрезвычайно серьёзная и никогда не улыбавшаяся, от голода пытавшаяся пить густое хозяйское мыло, — считала себя после возвращения в Ленинград самым счастливым человеком. На всю жизнь сохранила это чувство счастья детства: я жила среди очень хороших, любимых, благородных людей и всегда чувствовала на себе их любовь.
Маму назначили заведующей архивным отделом, занимавшимся поиском чертежей, по которым в 1944 году начали восстанавливать Ленинград. Мама принадлежит к тому поколению, которое поднимало из руин наш непокорённый город. Люди не жалели себя на работе, они знали: город нуждается в них, в их труде.
В выходные дни все вместе — и меня брали с собой — ходили разбирать разрушенные здания, расчищать завалы, открывать пространство для строительства нового, мирного города; это было общей для всех прекрасной мечтой.
Но вскоре в нашем доме стало происходить нечто непонятное и страшное: «пришли за мамой». Она никогда ничего не рассказывала об этом, и сейчас не может говорить. Приходил из «Большого дома» один и тот же человек. У него как будто не было лица – только бледное пятно под велюровой шляпой. Как только он появлялся, мама молча надевала ватник, в котором восстанавливала Ленинград, и уходила с ним.
Каждый раз мы прощались с ней навсегда. Мама сказала, чтобы не случилось, я должна знать, что она всегда была и осталась до последнего честным человеком. Длилось это долго.
Как-то раз мама остановилась в дверях и шагнула ко мне: «Наташик, мой родной! Я тебя и из могилы любить буду!»
С работы мама должна была уволиться. Она готова была идти в уборщицы, дворники, но её никуда не брали…
Но однажды пришёл другой следователь. Это был конец 1953 года. Больше маму не вызывали в Большой дом.
Мама никогда не жаловалась. Я ни разу не видела её хмурой или недовольной. Казалось, она и усталой не бывает.
Она любила нас: свою дочку и свою приёмную маму, а любовь для высокой души и есть счастье.
Когда я пошла в школу, она начала писать рассказы и книги для детей, стала детской писательницей.
Её книга о физиологе Иване Петровиче Павлове вышла на нескольких языках мира. Книга «Вавка» (имя главной героини, шестиклассницы Валентины – Вавки) очень нравилась ребятам. Мама получала много приглашений в школы и детские библиотеки. Одна из юных читательниц даже вышила улыбающуюся физиономию неугомонной Вавки.
Как — то раз нам позвонила учительница и пригласила маму на встречу со школьниками, договорились о встрече. Но мама заболела, и очень беспокоилась, что она не придёт, а дети будут ждать. Она послала им телеграмму:

Дорогие ребята!
Придти к вам, как обещала, не смогу, — заболела.
Как только поправлюсь, сразу же встретимся.
Всего Вам самого доброго
С уважением
Мария Нарышкина.

Это «взрослая телеграмма» очень понравилась детям. Каждый из них, приходя домой, с гордостью заявлял:
– Сегодня писательница прислала мне телеграмму!
Когда мама поправилась, но ехать на встречу ещё не могла, мы пригласили ребят к нам. Ровно в назначенный час, в 16.00 на лестнице послышались приглушенные голоса, шёпот, шарканье сорока ножек, звонок в дверь – и вот на пороге наш первый гость.
Маленький мальчик снимает с головы шапку ушанку и протягивает маме цветок: «Здравствуйте. Как Вы себя чувствуете?» А за ним девочка с тонюсенькими косичками и тоже с цветком: «Здравствуйте. Как Ваше здоровье?»
И так 40 раз… «Здравствуйте. Вы уже поправились?» «Здравствуйте. Как состояние Вашего здоровья?»…
Мама здоровалась с каждым и помогала раздеться. В комнате сели прямо на пол, на ковёр. Разговор шёл о том, что считали самым главным в жизни. «Я от него не побежал, но я его испугался», — признавался мальчик, низко опустив голову и ковыряя ладошку.
Как и героиня маминой повести «Вавка», ребята хотели быть лидерами. Для этого надо стать не только сильными и выносливыми, но и честными, справедливыми, «чтоб тебе верили», «чтоб уважали», «и чтоб слушались».
Рукопись своей книги мама давала мне, совсем ещё девчонке «на редактирование», и я, с увлечением читая машинописные листы её будущей книги, «редактировала». Стыдно вспомнить, но это так. В результате писательство стало страстью моей жизни.
Затем маме предложили стать куратором Литературного объединения начинавших писателей при Доме детской книги. Из этого литературного объединения вышли такие известные писатели как Валерий Попов, Михаил Яснов, Владимир Арро, Иван Сабилло и многие другие.
Когда же настало время уйти на пенсию, мама… пошла танцевать в группу «Кому за тридцать». Танцевала до 85 лет, получала призы и грамоты, и никто не догадывался о её возрасте!

М.В.Нарышкина "У Лукоморья". необожжённая глина

М.В.Нарышкина. «У Лукоморья». необожжённая глина

Одно время записалась в кружок лепки и работала над созданием скульптурок из глины — литературных героев: «Стойкого оловянного солдатика», «Бегущую по волнам», «Даму с собачкой» и многих других.
Эти маленькие, легко бьющиеся человечки до сих пор взирают на нас с полок шкафа, где мама для них сделала специальные декорации.
После А.П.Чехова «дама с собачкой» стала символом женского одиночества и в то же время женской любви и страдания. Одна из маминых «дам» была даже выставлена в Художественной школе. Её, печальную, с виновато опущенной головкой, возили в какую-то коммерческую мастерскую, чтобы сделать с неё куклу. По дороге у неё несколько раз ломалась шейка, и она «теряла голову».
Ещё маме нравилось лепить свистульки, и вскоре весь наш дом заполнился свистящими лошадками, поросятами и львятами. Мы дарили их нашим гостям — детям. А потом сделали по-другому: на новогоднюю ночь поместили эти свистульки в целлофановые мешочки, туда же открытку поздравительную, конфетку шоколадную; завязали бантики и разложили на скамейках заснеженного бульвара…
В морозную праздничную ночь люди вдруг обнаруживали «новогодние подарки», развязывали их, свистели и смеялись…

 В Планерском (Коктебель), 1970

В Планерском (Коктебель), 1970

Мамочка моя — творческая натура.
Дух «Отрадного» в ней не истребим!
Любила писать масляными красками и свои «самодеятельные» пейзажи дарила мне с трогательными надписями на обратной стороне холста или картона.
Я не перестаю благодарить маму за эти драгоценные для меня подарки и за выработанное ею в моём детстве отношение к творчеству, как к каждодневному труду и великому счастью.
Мама – и сейчас мой самый верный, всё понимающий друг.
Когда я вечером подхожу к ней, она спрашивает меня:
— Как ты, доченька, день прожила, успела что-нибудь хорошее людям сделать?
Чтобы делать добро, надо иметь много мужества, — говорит моя мама, — нельзя раскисать, опускать руки.
И она не раскисает, диктует мне воспоминания о людях, с которыми ей приходилось встречаться на протяжении жизни – «о добрых людях забыть — большой грех», а также о своих родных Прокудиных-Горских, которых она потеряла в 1920 году. И о своём любимом «дяде Селёже» — талантливом изобретателе Сергее Михайловиче Прокудине-Горском, который был надолго забыт, но теперь былая слава и народная любовь вновь возвращается к нему.

Прокудины-Горские, живущие во Франции, в гостях у Марии Владимировны

Прокудины-Горские, живущие во Франции, в гостях у Марии Владимировны

Только через 85 лет моя мама – та «Машенька Прокудина-Горская», которую сфотографировал С.М.Прокудин-Горский, – нашла своих родных, точнее, её нашли внуки Сергея Михайловича, которые живут сейчас в Париже. Бог послал нам встречу с ними!
Вот уже несколько лет, как мама прикована к постели, с трудом удаётся её посадить в кровати. Но однажды после того, как её «отпустил» очередной мучительный приступ боли, она сказала мне, что чувствует себя счастливой, потому что вновь обрела своих родных.
Она совершенно слепая теперь. Но когда приходят её навестить, она всех узнаёт и всегда помнит про все их заботы и радости.
— «Мамочка, как же ты всё помнишь и всех узнаёшь?»
— «Человеческую душу видят не глазами – душой».
Дорогая моя мамочка, сколько ты выстрадала в жизни! и не растеряла по трудной длинной дороге свою чистую, светлую, возвышенную душу. Сохранила в веру в добро и в человека.